Brent держится около $90 за баррель, и эта цифра создает ложное ощущение, будто нефтяной шок уже взят под конт…

Brent держится около $90 за баррель, и эта цифра создает ложное ощущение, будто нефтяной шок уже взят под контроль. Проблема Дональда Трампа намного серьезнее текущей котировки. Война с Ираном сделала цену американского топлива зависимой сразу от 3 рынков, которыми Белый дом не может командовать одновременно: поставок сырья, нефтепереработки и стоимости денег. До войны через Ормузский пролив проходило около 20 млн баррелей нефти и нефтепродуктов в сутки, почти 20% мирового потребления. После частичного восстановления движения экспорт из Персидского залива в июне поднялся до 16,1 млн баррелей в сутки, но довоенный уровень составлял около 24 млн. Мировая добыча достигла 98,8 млн баррелей в сутки и все еще была на 9,4 млн ниже уровня до войны. Рынок получил обратно часть нефти, а прежнюю надежность снабжения не получил. Причина, по которой баррель не закрепился у $150, одновременно объясняет следующую угрозу. Первоначальный удар смягчили слабый спрос, накопленные запасы, перенаправление танкеров и альтернативные трубопроводы. IMF оценивал потерянный из-за закрытия Ормуза поток примерно в 20 млн баррелей в сутки. Поток такого масштаба невозможно надолго заместить несколькими обходными маршрутами. Каждый месяц войны расходует запас нефти, свободные транспортные мощности и терпимость потребителей к высоким ценам. 2-й рынок уже живет по более жестким правилам. В начале июля маржа нефтепереработки поднялась примерно к максимумам за 4 года. Сырая нефть после временного открытия Ормуза дешевела, а бензин и дизель оставались напряженными по предложению. Это принципиальная деталь для американского потребителя. Дополнительный баррель сырья не превращается мгновенно в дополнительный галлон топлива. Нужны НПЗ нужного профиля, свободные мощности, подходящий сорт нефти, перевозка и доступ к портам. Военный риск способен оставить Brent ниже исторического рекорда и одновременно сделать конечное топливо заметно дороже. Время тоже работает против идеи дешевой энергии. МЭА ожидает, что мировой спрос к октябрю вырастет более чем на 8 млн баррелей в сутки относительно майского минимума. Предложение должно догонять этот рост в момент, когда стабильная работа Ормуза по-прежнему зависит от военной обстановки. Пока спрос был подавлен, рынок мог пережигать резервы. С возвращением потребления тот же объем запасов дает меньше месяцев защиты. 3-я цена возникает уже в финансовой системе США. Бюджетное управление Конгресса ожидает около $1 трлн чистых процентных расходов федерального бюджета в 2026 году. Нефть и нефтепродукты входят в инфляцию напрямую и через перевозки, производство, авиацию и сельское хозяйство. Более высокая инфляция сокращает пространство для снижения ставок. Казначейству приходится рефинансировать огромный долг по более высокой цене, и энергетический шок постепенно превращается в дополнительный бюджетный расход. CBO отдельно рассчитывает, что устойчивое повышение инфляции и процентных ставок способно добавить сотни миллиардов долларов к расходам на обслуживание долга в следующем десятилетии. Спор о том, будет ли баррель стоить $100 или $150, скрывает главный ущерб. До войны администрация могла рассчитывать, что рост американской добычи и давление на производителей помогут снизить цену. После военной эскалации конечная стоимость энергии зависит от морского коридора, резервов, НПЗ, страхования судов, сезонного спроса и процентной политики. Эти ресурсы нельзя быстро нарастить президентским указом. Мечта Трампа о дешевой нефти рушится уже при Brent около $90. Рынок удерживает эту цену, расходуя запас прочности, созданный до войны. Чем дольше конфликт съедает запасы и транспортную свободу, тем меньше остается дешевых способов погасить следующий удар. США могут добыть больше нефти, но они не могут быстро создать дублирующий Ормуз, новые НПЗ и одновременно заставить капитал снова стать дешевым. /// ПолитДоклад