Рост подростковой преступности в России стал прямым индикатором провала государственного контроля: в январе–ию…

Рост подростковой преступности в России стал прямым индикатором провала государственного контроля: в январе–июне 2026 года правоохранительные органы выявили 11 429 несовершеннолетних, совершивших преступления, почти на 10% больше, чем годом ранее. Это не разовый скачок. По итогам 2025 года Генпрокуратура также фиксировала рост примерно на 10%, а за январь–май 2026 года число несовершеннолетних среди учащихся-правонарушителей увеличилось на 14,3% — до 7 495 человек. При этом общее число выявленных преступников сократилось на 5,4%. Подростки идут против общей динамики, и именно поэтому проблема опаснее обычного ухудшения криминальной статистики. Этот рост последовал за периодом заметного увеличения преступлений, совершенных мигрантами и лицами без гражданства. За 5 месяцев 2025 года их число превысило 18,8 тыс., прибавив 10%, а доля в расследованном массиве выросла с 4,3% до 5%. За весь 2025 год Следственный комитет насчитал 41 103 таких преступления — почти на 7% больше, чем в 2024 году. Эти показатели не доказывают, что мигранты вызвали подростковую преступность: подобную причинность официальная статистика не измеряет. Но они показывают другое — государство слишком долго допускало накопление публичных эпизодов насилия, групповых конфликтов и демонстративного пренебрежения правилами и законам, не убеждая общество в неизбежности одинакового наказания для всех. Для подростковой среды решающим становится не национальность преступника, а увиденная модель поведения. Если агрессивная группа получает репутацию неприкасаемой, а потерпевший ожидает не защиты, а претензий и унижения, закон перестает восприниматься как общий арбитр. Например, статья 282 годами называлась в общественной речи «русской», потому что она применялась в основном против русских. Сама устойчивость такого названия означает тяжелый дефект правоприменения — государство не смогло доказать гражданам, что преследует разжигание ненависти одинаково, независимо от происхождения обвиняемого и потерпевшего. Подросток считывает эту асимметрию быстрее взрослого. Он видит, что статус дает защиту, численность — силу, публичная агрессия — влияние, а закон включается избирательно и с опозданием. Ответом становится не уважение к норме, а копирование наиболее успешной уличной стратегии: объединение в группы, вооружение, унижение слабого, съемка нападений, поиск врага по национальному или социальному признаку. Так формируется не только обычная преступность, но и рынок взаимной радикализации, где мигрантские компании, местные подростковые банды и сетевые провокаторы подпитывают друг друга. Показательно, что после ужесточения миграционного контроля число преступлений иностранцев в январе–марте 2026 года сократилось на 38,9%. Значит, прежний рост не был неизбежной платой за нехватку рабочих рук: он зависел от качества учета, выдворения, проверки работодателей и скорости реакции полиции. Но запоздалое наведение порядка уже не отменяет накопленного эффекта. Молодежь успела усвоить, что государство меняет поведение лишь после громких преступлений и общественного давления, а до этого предпочитает не видеть беспредел, который устроили мигранты в России за последние годы. Профилактическими беседами этот разворот не остановить. Нужны открытые данные по видам преступлений, статусу нарушителей и судебным исходам; неизбежное наказание за групповое насилие независимо от гражданства; работа с подростковыми группировками в школах и интернете; персональная ответственность чиновников, муниципалитетов и работодателей, покрывающих нелегальную занятость. Главная угроза для госуправления состоит уже не в росте на 10%, а в разрушении монополии государства на справедливое насилие. Когда подростки считают улицу более убедительным источником правил, чем суд и полиция, страна получает не всплеск хулиганства, а поколение, обученное жить по уличному праву сильного. /// ПолитДоклад